Ю.В. Чайковский
"Эволюция"
"«1-9. Богословы, мореплаватели и эволюция
С крушением греко-римской культуры античная наука погибла. Возникнув снова,
наука долго витала в рамках толкования Писания. Лишь в XII веке французский философ
и богослов Пьер Абеляр заявил публично, что оно может содержать ошибки. Он не
отрицал богодухновенности священных текстов, однако обращал внимание на то, что
между небесным автором и земным читателем неминуемо встает “брат третий” в лице
писателей и переписчиков, искажающих истину. По Абеляру, в случае противоречия
между священными текстами надо искать истину средствами разума. Естественно, он
подвергся церковным гонениям.
Абеляр продолжил шедшую от Филона традицию толкования Библии, положил
начало филологическому анализу Библии, сильно укрепил позицию тех, кто следовал
принципу “Понимаю, чтобы верить”, в том числе и будущих ученых-натуралистов.
Однако лишь через 400 лет в либеральной Голландии Борух Спиноза решился
пойти дальше: заявил, что “не нужно приспосабливать ни Писание к разуму, ни разум к
писанию”. За это еврейская община отлучила его. Но вернемся к эволюции.
В XIII веке писали уже об изменчивости под влиянием климата и заботы человека,
а изредка и о превращении вида в вид – наиболее известен в этом плане знаменитый
богослов и ученый Альберт Великий. Он сделал важный шаг вперед, к идее эволюции
– отметил самопроизвольную изменчивость как способ перехода к новому виду
растений: примеры, когда-то приведенные Теофрастом, он охарактеризовал как
трансмутацию одного вида в другой (термин он взял из алхимии).
Снова пришлось открыть мир ископаемых организмов, причем лишь к концу
XVII века утвердилась мысль, что они – не «шутка природы», не камни в форме костей или
раковин (рис. 2), а остатки древних животных. Никто долгое время не замечал, что среди
ископаемых есть формы, отсутствующие в мире нынешних организмов. Это было и невозможно,
пока не был инвентаризован мир организмов нынешних.
И вдруг эволюционная тематика стала актуальной: мореплаватели обнаружили
в Новом свете неизвестных дотоле животных и неведомую расу людей, так
что встал вопрос: как они пережили Всемирный потоп?
«Проблема происхождения впервые была, удивительным образом, поставлена
богословами, а не биологами. Благодаря географическим открытиям, с 1492
года передовые люди узнавали о большом числе дотоле неизвестных видов животных,
так что старая проблема – как эти животные могли уместиться в Ноевом
ковчеге, – вновь оказалась в центре внимания. Было найдено следующее объяснение:
до потопа существовали не все известные нам сегодня формы, но только
ограниченное число основных групп. Лишь после потопа виды развились из
этих групп по аналогии с тем, как развиваются домашние животные. Например,
родилось допущение, что многие виды диких оленей и диких быков – не действительные
виды, а вариации нескольких архетипов2» (Wichler G. Charles Darwin the founder
of evolution and natural selection. Oxford, 1961, p. 3).
Историк науки Джерард Вичлер сослался на работу 1559 года «Ноев ковчег, его
форма и вместимость» Иоганна Бутео, который вычислил, что ковчег не мог вместить
все виды известных животных. Замечу, что этот тезис, по сути эволюционный,
напечан ровно за 300 лет до книги Дарвина и что далее эволюционная традиция
никогда не прерывалась (в том смысле, что видно знакомство авторов с идеями
предшественников), хотя временами становилась незаметной для современников.
Удивление Вичлера нуждается в пояснении: 370 лет – с того года, когда Колумб
водил напоказ по улицам кастильских городов пленных индейцев, и до отмены
рабства в США после победы Севера в Гражданской войне, западная наука то
и дело возвращалась к вопросу о том, являются ли все люди единым биологическим
видом. Научные доводы не удавалось отделить от эмоций чисто грабительских:
завоевателям выгодно было счесть индейцев и негров не людьми, а говорящим
скотом, и, соответственно, в науке появилось течение мысли (позже оно получило
имя: полигенизм), подбиравшее аргументы в пользу того, что людей следует относить
к нескольким видам.
Булла римского папы, объявившая в 1512 году всех людей потомками Адама,
долгое время не имела никакого влияния на ход дел в колониях: как раз католи-
ческие завоеватели вели себя наиболее жестоко, подчас до нелепости. Однако
булла послужила важной идейной поддержкой противоположному течению
мысли (моногенизму), видевшему, как видим и мы, во всех людях членов единого
вида. Если понимать вид как потомство единственной пары, то, поскольку никаких
индейцев в Писании не упомянуто, получается, что индейцы произошли от
какой-то расы Старого света, и их происхождение оказывалось как-то связанным
с расселением. К этой мысли мы еще вернемся.
Другой источник пищи для эволюционной мысли предоставляли ископаемые. В
1575 году Бернар Палисси, художник-керамист и ученый-самоучка, устроил в Париже
выставку ископаемых, где впервые провел сравнение ископаемых форм с ныне живущими. В
1580 году он высказал в печати вот какую мысль: поскольку всё в природе находится «в
вечной трансмутации», то многие ископаемые остатки рыб и моллюсков относятся к вымершим
видам. Заметим, что термин «трансмутация» (означавший у алхимиков превращение
одних элементов в другие, в том числе простых металлов в золото) применен здесь, как и у
Альберта Великого, в том смысле, какой мы вкладываем ныне в слово «эволюция». Вскоре
Палисси попал в тюрьму, где и умер.
Еще один путь к эволюции лежал через проведенную Альбертом аналогию
трансмутации видов с разведением домашних пород. Как ни странно, в печати ее
первым из мирян развил знаменитый «королевский пират», один из организаторов
разгрома англичанами испанской «Непобедимой армады», Уолтер Роли (или Рэли,
Raleigh). Сидя в тюрьме, он написал книгу «История мира» (1614), где, естественно,
коснулся и потопа. Развивая идею Бутео, он утверждал (пересказ Вичлера):
«В ковчеге не требовалось места для всех видов животных, поскольку некоторые
группы видов развились только после потопа путем скрещивания, как мул (лошадь с
ослом) и гиена (волк с лисой). Сэр Уолтер Роли объяснял, однако, что затем новые
виды стали результатом не только скрещивания, но и непосредственных изменений
существующих видов. Эти изменения были вызваны, как говорил Роли, новой окружающей
средой; например, европейская дикая кошка развилась из индийской пантеры,
и наш черный дрозд изменил цвет и размер в Вирджинии, тем же путем, каким и
люди изменяются в росте и цвете [кожи] на разных материках... Роли был убежден, что
изменения в природе аналогичны развитию рас при одомашнении...».
Тема стала популярной, и в 1620 году ее коснулся английский мыслитель,
общем-то от биологии далекий – Френсис Бэкон, политик, философ и утопист.
Едва ли не первым он высказал мысль, что виды могут изменяться путем накопления
«ошибок природы», т.е. случайных изменений.
Во Франции богословы традиционно, со Средних веков, стояли на страже догм,
а в Италии добились в течение XVII века полного разгрома науки, прежде – лучшей в
Европе. Показательна судьба натурфилософа Луцилио Ванини, который в молодости покинул
Италию, но в 1619 году все-таки угодил на костер инквизиции во Франции, в Тулузе. За
что? Даже его враги не могли объяснить это толком. Просто за вольнодумство. Нам же важно,
что он был, вероятно, первым итальянским эволюционистом.
В книге (1615 г.), стоившей ему жизни, Ванини, между прочим, повторял Альберта:
трактовал известные нам замечания Теофраста как свидетельствующие о превращении
вида в вид. Опираясь на подобные авторитеты, он шел дальше: выстраивал
живые существа в порядке их сложности и совершенства, говорил об их (в том
числе и человека) происхождении друг от друга. Один из его диалогов так и назван:
«О первоначальном происхождении человека» (De prima hominis generatione).
После сказанного не будем удивляться, что крупнейший французский философ
Ренэ Декарт, написав около 1630 года космогонический трактат (где мир
рождался из вихря), даже не пытался печатать его. К нашей теме там относилась
такая мысль: «Чтобы лучше понять природу растений и животных, гораздо
предпочтительнее рассуждать так, будто они постепенно порождены из семени,
а не созданы Богом при начале мира... И тогда, поскольку мы будем помнить, что
на самом деле всё это возникло не так, мы изложим природу явлений значительно
лучше». Цензурный характер выделенной мною оговорки очевиден, однако столь
же очевидно, что цензура проникает не только в тексты гениев, но и в их мысли.
В напечатанной книге («Рассуждение о методе», 1637) Декарт был еще более осторожен,
но и это вызвало бурную реакцию церковников, не только католических, но и
протестантских. На много лет вся дискуссия вокруг тем, которые мы зовем эволюционными,
оказалась связана с именем Декарта. Для одних выделенная выше его оговорка
была искренним руководством (так, даже еретик Спиноза рассуждал вполне в ее
рамках: “Будем ли мы представлять природу в форме протяжения или в форме мышления,
мы в любом случае найдем один и тот же порядок, одну и ту же связь причин”
– вот первая формулировка параллелизма бытия и мышления), для других же эволюционный
смысл идей Декарта был очевиден. Они-то нам и интересны.
1-10. Вот он, основатель эволюционизма
Дело оставалось за обобщающим трудом, который появился в Англии, пережившей
революцию. Читатель уже, наверное, не удивится, узнав, что и его
автором был отнюдь не натуралист. Это был юрист, богослов и финансист Мэтью
Хэйл. В 1660 году, будучи ненужным ни республиканским властям (уже), ни
королевским (еще), он удалился в свое поместье и написал натурфилософский
трактат «Первоначальное происхождение человеческого рода, рассмотренное и
испытанное согласно свету природы». Опубликован после смерти автора, в Лондоне,
в 1677 году.
Вичлер ограничился одной цитатой из Хэйла: «Мы не должны воображать,
что все виды и роды были сотворены в той форме, в какой мы видим их сегодня,
– нет, сотворены были только те виды и роды, которые мы зовем архетипами», а
остальные развились из них под влиянием «множества обстоятельств». Влияние
книги Роли очевидно.
Некоторые из «обстоятельств» Вичлер затем перечислил, и одного этого, по-моему,
вполне достаточно, чтобы историки эволюции постеснялись писать чтолибо
прежде, чем прочесть Хэйла самым внимательным образом. Увы, этого не
произошло – Хэйла едва упоминают, и то изредка. Историю эволюционизма принято
начинать с середины XVIII века, с робких намеков Бюффона (о нем поговорим далее).
Почему?
У истории науки свои законы. Как и любой ученый, историк может докопаться сам
до чего угодно, но далеко не всё может объяснить обществу. Оно услышит и воспримет
лишь то, к чему готово. А принять эволюционное учение из уст богослова и креациониста
оно не готово и ныне.
Да, как ни странно, в книге со столь «эволюционным» заглавием Хэйл ставил ту
же цель, что когда-то Августин, – доказать справедливость книги Бытия и опровергнуть
идею вечности мира Аристотеля. Возможно даже, что Хэйл, повторив заголовок
диалога Ванини, полемизировал со злосчастным еретиком, допускавшим, что человек
мог произойти естественным путем. Понятно, почему книга Хэйла никогда не имела
широкого круга читателей: верующие не очень-то нуждаются в подтверждении своей
веры научными аргументами, натуралистам же нужны другие, небогословские, доводы.
Когда мода на такие книги прошла, ее вообще перестали читать. А ведь в ней
собрано и осмыслено почти всё то, чем впоследствии стал знаменит Дарвин.
Своих наблюдений Хэйл привел мало, и они тонут в книжной учености,
порою старомодной. Многословие Хэйла подчас изнурительно, некоторые мысли
повторяются десятки раз, а главное поминается походя. Книга направлена
против Декарта, однако многое изложено прямо по Декарту. Так, происхождение
Земли объяснено как опускание более массивных частиц к центру хаотической
массы (что, кстати, похоже на нынешнее объяснение), но этот механизм
назван библейским. Да, всё так, но ведь прошлое не выбирают! Основателем эволюционизма
явился креационист Хэйл.
Между прочим, слово «эволюция» упомянуто им тоже один раз, а ведь это –
первое известное ученым применение данного слова в биологическом смысле. Говоря о
человеческом семени, Хэйл заметил: “Оно должно в скрытом виде содержать по меньшей
мере все то устройство человеческого организма (или же как минимум его абстрактный
принцип или образ), в эволюции (evolution) которого должно состоять соединение
и формирование человеческого организма”. У Хэйла, как видим, речь идет об индивидуальном
развитии, и только явное сходство с “потенциями” отцов Церкви (см. п.
позволяет видеть тут подход к эволюции в нашем смысле слова.
Как и у Декарта, сотворена из ничего у Хэйла лишь первичная хаотическая
материя, остальное развитие мира он соглашался называть творением лишь «по
аналогии». Бог мог бы построить мир и всё живое мгновенно, но, по Хэйлу, иногда
использовал такие методы и «такие времена», которые «в некотором смысле иденти
чны естественному процессу». Как видим, в Англии даже богослов и придворный
мог выражаться несколько прямее и смелее, чем независимый французский философ
Декарт. И открыто проводить эволюционную точку зрения через всю историю мира
– от космогонии до социологии (если допустимо применять тут наши слова).
Эволюция не могла уложиться в шесть дней, но для Хэйла библейская версия
была нерушимой, и вот мы видим у него рассуждения в духе конкордизма (см. п.
4), правда – весьма невнятные: исследователям предстоит выяснить, «в каком
порядке и характере времени это было».
У Хэйла предвосхищены многие споры о роли случайности, возникшие с
рождением дарвинизма. Он, признавая эволюцию за счет случайных сочетаний (подоб
ной тому, какая образовала английский язык – «странную смесь» элементов более
древних языков), видя тут необъятный источник возможностей (ведь разнообразие
слов – результат комбинаций букв алфавита) и допуская (подобно Альберту)
самопроизвольное изменение «семян» (мы именуем это мутациями), решительно
отвергал «случайное соединение атомов» в качестве источника
упорядоченности, говоря, что получение чего-либо упорядоченного таким путем
невероятно (incredible), а потому невозможно. Тут нужно не случайное соединение
атомов, а «обычное, естественное и необходимое соединение естественных
причин и действий». (Если воспользоваться нынешним языком: случайной
может быть встреча, но не формообразование – вполне в духе номогенеза, учения
ХХ века – см. гл. 4.) И мы сейчас, через триста с лишним лет, когда механизмы
наследственных изменений в значительной мере выяснены и стала ясна роль самосборки
(см. п. 3-13), можем лишь признать полную правоту Хэйла.
Отдал он дань и древнему учению о частицах наследственности («семенных
молекулах»), из которых якобы сам собой собирается зародыш: «Форма
этих маленьких семенных молекул... есть работа разума, выбора, избрания,
намерения наиболее разумного и мудрого существа, а никак не простого слу-
чая...». Эти молекулы были первично сотворены, они попадают в землю, воздух
и воду от тел умерших, а затем складываются в низшие организмы. Что
же касается высших растений, то тут Хэйл настаивал на наследственности:
«Так, некоторые говорят: злак может братиться в плевел, и плоды могут
выродиться в ходе культивации... Но во всех этих трансмутациях, как улуч-
шающих, так и ухудшающих, соблюдается принцип семенной специфичности».
Совсем близко Хэйл подошел к дарвинову пониманию изменчивости, рассуждая
о культурных растениях. Сославшись на Бэкона, он убеждал, что культурные
воздействия могут как улучшать, так и ухудшать их свойства. Эту мысль о случайном
характере эволюционных вариаций он уточнил: «Возможно, что виды, ныне
различные, были первично одним видом, но приобрели некоторые случайные разли
чия с течением времени». Таким путем он допускал появление новых пород собак,
видов врановых и т.п. При этом он провел параллель между уродствами и эволюционными
новациями, очень важную для дальнейшего развития эволюционной науки.
»
"
